О «конце истории» как проблеме историософии
Мир погубит не атом и не рак, а жадный дурак…
С. Капица
В том, что земная жизнь каждого человека конечна, сомневаться не приходится. Не стоит также безоговорочно отвергать нелюбезный историкам детерминизм: ведь когда-нибудь достигнет своего временного предела и весь созданный человеком мир, или «Вторая Вселенная».
Но историософия – эта специфическая область философского знания – все же сталкивается с проблемой: как именно представлять себе то, что называют «концом истории»? Данная проблема встает перед каждым новым поколением, и она должна продумываться каждый раз заново. Поэтому тут – как и всегда, когда затрагивается какая-либо сторона философского осмысления мира, – неизбежно приходится в какой-то мере возвращаться к тому, что уже не раз было помыслено и высказано.
Эта работа представляет собой попытку еще раз обратиться к названной проблеме1, не претендуя, естественно, на сколько-нибудь удовлетворительное ее разрешение (тем более в журнальной статье).
* * *
Уже не ново, что наряду с изучением последовательности событий, их причин и последствий, а также вопросов социогенеза принципиально важно рассматривать историю как «очеловечивающий» (антропогенный») процесс.
В отличие от широкого значения этого термина (часть биологической эволюции, формирование человека разумного) здесь под «антропогенезом» следует понимать становление собственно человеческого в том говорящем существе, которому по сути еще только предстоит постоянно очеловечиваться. В историософии исторический процесс понимается именно как превращение существа, созданного природой, в человека per se – таинственно наделенного свойствами, находящимися как бы вне природы: прежде всего, свободой, т.е. необусловленностью, и сознанием. Стоит привести здесь весьма удачную формулировку К. Ясперса: «человек – не просто разновидность животного; но человек и не чисто духовное существо <...> Скорее следовало бы сказать, что человек – это нечто единственное в своем роде» [Ясперс 2007, с. 40]. Неудивительно поэтому, что такое парадоксальное существо способно к трансцендированию, или к тому, что Кант называл «надприродным внутренним воздействием».
Трансцендирование представляет собой волевое усилие, когда индивид выходит за пределы чувственного опыта, на границы любых своих природных оснований, «на край мира». Иными словами, когда он достигает некоего состояния, в котором приоритет приобретают его личностные (или, на языке христианства, богочеловеческие) характеристики. Все же прочие идентификации человека – национальные, социальные, конфессиональные, семейно-родственные – остаются при этом на втором плане.
Именно поэтому в историософии понятие «история» соотносится с надприродной реальностью, каковой является сфера морали, или нравственности. Как справедливо заметил Е. Рашковский, «само борение человека за утверждение и развитие глубоко нравственных, высших ценностей жизни и есть, по сути дела, процесс реализации смысла истории» [Рашковский 1999, с. 21].
Представляется, что этот смысл может состоять в возникновении цивилизации.
Прежде чем продолжать, необходимо сделать уточнение. Мне уже приходилось упоминать о том, что термин «цивилизация» стараниями философов, историков и социологов стал многозначным. Поэтому употребление в одном контексте его разных значений создает некоторую путаницу. Самое широкое его истолкование подразумевает все то, что человечество само построило на фундаменте природы («мировая цивилизация»). Часто это понятие также используют, говоря о «локальных» цивилизациях, т.е. мировых социокультурных общностях.
В то же время этот термин можно понимать и иначе. Он относится преимущественно к тем обществам, где индивид окончательно выделился из природно–социальных общностей. Здесь наиболее вероятно появление таких высокоразвитых форм, как гражданское общество и правовое государство [cм. Киселев 2022]. Поэтому понятием «цивилизация» стали обозначать и вершину антропосоциогенеза, и процесс, к ней ведущий. Я отдаю предпочтение именно такому толкованию этого термина, хотя и признаю правомерность иных его значений.
Цивилизация в таком ее понимании сложилась первоначально в евроатлантическом мире, а ныне ее элементы распространились и за его пределы. Говорить о цивилизации в этом смысле применительно к другим социокультурным общностям, где правовой порядок не прививается, едва ли имеет смысл.
* * *
Что может подразумеваться под «концом истории», если иметь в виду антропогенез как ее составляющую? Когнитивные возможности человека ограничены и, зная границы своего разума, мы не вправе судить о немыслимом. Неслучайно Кант полагал, что подобные вопросы в сущности не стоит и поднимать, ведь «сама идея конца всего сущего ведет свое происхождение от размышлений не о физической, а о моральной стороне дела. Только последняя может быть соотнесена с идеей сверхчувственного (которое можно осмыслить лишь в сфере морали), а значит, с идеей вечности. Следовательно, представление о том, что последует за судным днем, необходимо рассматривать только как чувственное воплощение последнего со всеми вытекающими выводами из области морали, недоступными теоретическому познанию…» [Кант 1980, с. 280].
Научное же прогнозирование если и возможно, то лишь в отношении самого близкого будущего [см. Раушенбах 2001]. Заметим, что постклассическое научное знание предполагает именно неопределенность, поскольку установлена возможность не только плавных и поступательных изменений сложных систем, но и резких, взрывных скачков, или бифуркаций, которые резко видоизменяют или отменяют прежнюю логику
В этом свете наиболее существенное – возможно, критическое – значение для проблемы «конца истории» имеет то, что М. Мамардашвили назвал «антропологической катастрофой». Мыслитель полагал, что на авансцену общественной жизни выходит теперь «человек неописуемый», находящийся вне нравственного мира. Он и начинает определять собой ход вещей.
Истоки этой катастрофы лежат отчасти в возникновении так называемого массового общества. Оно же было обусловлено начавшимся в XIX столетии на Западе (и постепенно распространившимся за его границы) триединым процессом: уходит в прошлое сословное деление, возникает массовое производство и потребление, далеко заходит секуляризация общественной жизни, дехристианизация. «Идея прогресса стала заменой идеи христианства. И человек расчеловечился» [Кантор 2015]2.
Его отличительные черты – личностная незрелость, инфантильность, конформизм, антиинтеллектуализм, невежество, общая некультурность, нередко «дикарство» в быту. Пошлая расчеловечивающая масскультура стимулирует самодовольство, агрессивное чувство превосходства над «образованными».
Но главное это – неумение и нежелание самостоятельно мыслить, неспособность к рефлексии; «массовый человек» живет как бы по инерции. Похоже, что его нельзя уже считать субъектом в полном смысле слова. Стоит согласиться с Р. Гвардини, полагавшим, что применительно к таким людям «нельзя больше говорить о личности и субъективности в прежнем смысле» [Гвардини 1990, с. 145]. Ф. Фукуяма напоминает шокирующие слова Ницше о том, что современная демократия есть не освобождение бывших рабов, а безоговорочная победа раба и рабского духа. <...> Довольный своим счастьем, неспособный ощутить какой бы то ни было стыд за неумение подняться над своими желаниями, последний человек перестает быть человеком [Фукуяма, 2004, с. 24].
Отсюда, в частности, неспособность противостоять манипуляции сознанием со стороны различных могущественных сил современного социума (власти, средств массовой информации, или, скорее, пропаганды, традиционных конфессий). Манипуляция сознанием всегда играла в истории немалую роль, а в наше время она превратилась в едва ли не основное средство управления людьми. В частности, действующая власть в своих интересах мифологизирует прошлое, создавая фиктивную («альтернативную») историю.
Существенную роль в такой манипуляции играют социальные сети, которые нередко заменяют – особенно молодым людям – альтернативные источники информации. При этом в интернете наблюдается «разгул ненависти, ксенофобии, расизма, антисемитизма, пропаганды насилия, аморального хамства и беснования. Нормальному человеку, почитавшему такие форумы, становится дурно» [Полянская, Кривов, Ломко, 2003]. Размышляя о том, что может привнести в жизнь человека дальнейшее развитие социальных сетей, многие прогнозисты не без оснований опасаются, что значительные достижения в этой сфере будут востребованы в первую очередь его злой волей.
Интернет также широко используется в гибридных международных конфликтах, разрушая сложившуюся систему ценностей и навязывая противнику чуждые ему альтернативные представления.
Для «массового» индивида характерен также уход в виртуальный мир с помощью наркотиков, дающий иллюзию ухода от зла мира.
В итоге появляется возможность создания картины мира, способной настолько искажать действительность, что человек по сути начинает жить в мире квазиреальности. (Не случайно в ближайшем будущем, по мнению главы OpenAI, искусственный интеллект позволит любому человеку имитировать голос и даже внешность другого настолько точно, что это будет неотличимо от реальности).
В политике все это имеет своим неизбежным следствием популизм – простые ответы и столь же обильные, сколь и нереальные обещания сильных и властных в ответ на противоречивые и часто необоснованные запросы людей, не разбирающихся в сложностях и не осознающих свои подлинные интересы. «Большинство избирателей подвержены демагогическим речам и обещаниям и, вообще, в силу недостаточной информированности (или образованности) не способны ориентироваться в политике», – справедливо замечал С. Капица. Еще С. Франк говорил об исходящих из всеобщего избирательного права «глупости, бездарности и бессилии парламентов и правительств» [Франк 1990, с. 136].
Популизм способствует расцвету национализма. Вспомним знаменитую «лестницу Соловьева»: «Национальное самосознание есть великое дело, но когда самосознание народа переходит в самодовольство, а самодовольство доходит до самообожания, тогда естественный конец для него есть самоуничтожение» [Соловьев 1884, с. 26]. Именно идея национальной исключительности, этого «нищенства духа, который непрерывно апеллирует к чудовищному судилищу толпы» [Мандельштам, 1990], стала в итоге причиной ужасающих злодейств прошлого и нынешнего веков – агрессивных войн, геноцида, массовых убийств, депортаций и т. п. Только одно ХХ столетие явило миру невиданное варварство и унижение человеческого достоинства. Началась эпоха кровавых мифов классовой борьбы, расы, нации; в итоге родились коммунизм, нацизм.
Нельзя не обратить внимание на значительную роль в популизме манипуляций идеей патриотизма, который нередко и оборачивается ярым национализмом.
* * *
Таким образом, массовость фактически ставит под сомнение то, на чем первоначально создалось представление о цивилизации: наличие морального, самостоятельно мыслящего и ответственного человека. Это антипод гражданского общества, основу которого составляют именно такие люди. «Массовый» же человек вовлекается в имитацию гражданской жизни, в которой он играет преимущественно отведенную ему роль.
Получив здесь наконец полный объем политических и гражданских свобод, он оказался внутренне не готовым к свободе. Он не способен к подлинно гражданской жизни, подразумевающей прежде всего личную ответственность за общую судьбу. Прошедшее столетие показало самые различные варианты его «бегства от свободы». Тут и передоверие своих прав и свобод авторитарным и тоталитарным режимам, и растворение этих свобод в обессмысливающей гонке общества потребления, и фактическое отрицание самой гуманистической культуры.
Неудивительно, что в этих условиях даже на Западе начинает сужаться социальная база правового порядка. Все ярче проявляются авторитарные тенденции, разного рода попытки ограничения демократических институтов, отчетливо наметился так называемый «правый поворот». При сохранении внешних форм парламентская демократия, теряя свой представительный характер, понемногу превращается в «управляемую».
Нельзя поэтому отделаться от впечатления, что правовое государство в известной мере изживает себя. Еще в межвоенный период М. Алданов заметил: «Демократической идее <...> придется пережить тяжелое время: она, по-видимому, пришла в некоторое противоречие сама с собой» [Алданов 2006, c. 85]3.
Кроме того, современный посткапитализм, не изменив в целом курс на дегуманизацию человека, стал более олигархическим. «Происходит перераспределение властных полномочий от политических структур к экономическим центрам силы (наподобие МВФ или Мирового банка). Тут коррозия демократических институтов проявляется уже гораздо отчетливее. Демократия как власть людей уступает место новой форме правления в экономическом мире: неодемократии как власти денег» [Неклесса 1999, с. 33].
Либерализм как полнота прав личности оборачивается тут неолиберализмом как безусловным приоритетом рыночных ценностей. Всеобщий культ денег, богатства, приобретательства и потребительства – едва ли не доминирующие ценности этого общества.
В наши дни здесь также огромна роль асоциальной криминальной сферы: нелегальной торговли оружием и людьми, проституции, наркотрафиком, этим могильщиком человека.
Неудивительно, что со временем природа цивилизации как высших форм социальности все больше деформируется. Ее, по выражению Мамардашвили, «нежный цветок» в этих условиях вянет. «Пока в добытое усилиями христианских гуманистов поле свободы входили небольшие социальные слои, цивилизующие их механизмы действовали. Когда в это поле начали входить многомиллионные массы, оно не выдержало, произошел слом, цивилизационные механизмы дали сбой» [Кантор 2011, с. 203].
* * *
И решающую роль в этом сломе сыграло именно то, что Мамардашвили назвал «антропологической катастрофой». Мыслитель полагал, что это есть «событие, происходящее с самим человеком и связанное с цивилизацией в том смысле, что нечто жизненно важное может необратимо в нем сломаться в прямой зависимости от разрушения или просто отсутствия цивилизованных основ процесса жизни и общения. А это событие идет уже полным ходом» <...> [Мамардашвили 2004, с. 9, 123-124].
Речь фактически об обращении антропогенеза вспять, расчеловечивании, современном варварстве, или одичании. Похоже, что сотни миллионов людей, как уже прошедших по Земле, так и ныне живущих, оказались не готовы нести на своих плечах тяжкий груз ответственности, которую обладание разумом возлагает на них. Они так и не осознали своего предназначения, ценности каждой жизни и свободы, не нашли в себе сил стать личностью.
О причинах этой катастрофы наглядно говорит, в частности, судьба христианства – если понимать его не как идеологию, а как априорное знание о человеке.
Христианство всегда утверждало, что мир живет неправедно, безнравственно, греховно и что именно поэтому ему грозит гибель.
Но хотя его история и была полна разнообразного злодейства, в людях, говоря принятым тогда языком, правил «страх Божий». Бог был моральным законодателем, требующим от людей добродетельной жизни. На протяжении веков нравственный закон признавался как идеал и в повседневной жизни, и в межобщинных отношениях.
Однако со временем христианство потеряло – прежде всего в евроатлантическом мире – свою универсальность как миросозерцание и образ жизни; «утекло человечество из христианства как вода между пальцев», по выражению А. Солженицына. Человек же, утратив во многом нравственные ориентиры и религиозное мировоззрение и в то же время ощущая себя все менее зависимым от природы, пришел к опасной иллюзии о собственном неограниченном могуществе, о возможности переустройства мира своими силами.
Но если роли морального законодателя лишается сверхъестественный авторитет, то оказывается, что человеку «все позволено». Отсюда открывается путь, приведший в конце концов к так называемому кризису гуманизма. Сегодняшний Запад называют постxpистианским совсем не без оснований. Так, митрополит Сурожский Антоний полагал, «что большинство европейцев, т.е. большинство из нас, – это до некоторой степени язычники. <...> Мы утратили свои христианские корни, но еще не укоренились в Евангелии по-новому» [Антоний Сурожский 1996].
Это естестественным образом повлекло за собой деградацию личной и общественной морали. «Забыв Бога», люди во многом утратили представление и о таких императивных понятиях, как долг, грех, добродетель, благочестие, порядочность, сострадательность. Не поэтому ли Кант предсказывал, что «из такого кривого дерева, из которого сделан человек, нельзя выточить что-то абсолютно прямое» [Кант 1966, с. 13]4.
На месте христианства не появилось другого столь же влиятельного авторитета. В итоге господствующий ныне мировоззренческий плюрализм (безусловно необходимый во многих сферах жизни) обернулся нравственным релятивизмом. Однако мораль или есть, или ее нет. Понятно, что за ее упадком последовала и деградация основных устоев цивилизации.
* * *
В результате сегодняшний мир в целом оказывается весьма далеким от того, на что неоправданно рассчитывали глобалистские, или универсалистские, сценарии, которые предсказывали формирование всемирного гражданского общества и вечного мира.
Откровенно направлена против Запада с его правовым порядком политика авторитарных режимов, ведущих против него упорную борьбу – как непосредственно военную, так и гибридную (информационную, кибератаки). На наших глазах складывается ось Россия, Китай, Иран и Северная Корея, к которой тянутся и некоторые страны «третьего мира». Безответственные политические силы в этих странах выступают против сложившегося международного порядка, худо–бедно обеспечивавшего миру стабильность. Выступая по видимости за идею многополярности, они фактически отрицают концепцию целостности мира человека и провоцируют хаос.
Порядок, основанный на международном праве, на который рассчитывали в результате распада колониальной системы, конца холодной войны и краха коммунизма, явно деградирует. В мире наблюдается «иррациональное состояние <...> политического процесса: рост числа необдуманных военно-политических действий; распространение <...> религиозной нетерпимости, культурной исключительности и ксенофобии; размывание понятий “война” и “международная безопасность”; эскалация глобальных проблем, рисков и неопределенности мирового развития» [Следзевский 2011, c. 144]. Современность оценивается как хаос, который более не нуждается в ценностях морали [Шимов 2025].
Агрессивная внешняя политика авторитарных режимов и международных террористов (преимущественно исламистских), следование «праву сильного», преследование исключительно эгоистических интересов, алчность ТНК способны в результате привести к вооруженным столкновениям как между государствами, так и между ними и террористическими организациями. Войны могут развязываться даже без объективных причин, «по недоразумению», из–за амбиций безумных вождей, из–за нежелания и неумения понять друг друга.
Между тем многие страны обладают оружием массового уничтожения (термоядерным, химическим и биологическим) и, более того, расширяют его производство. «С появлением атомного оружия возможность апокалипсиса, <...> т.е. полного уничтожения человечества, стала реальной, почти просчитываемой», полагает физик-атомщик Е. Абрамян [Абрамян 2013, с. 16]. Кроме того, совершенствуются и прочие смертоносные вооружения.
Не удивительно, что все больше начинают говорить о деградации цивилизации Запада, ее архаизации, «варваризации», о своеобразной «регрессивной революции». В самом деле, нельзя исключить, что на смену современному миру идет некое новое мироустройство, облик которого еще неясен.
Правда, в отношении нравственного развития все это не ново.
Нынешний мир человека в целом пропитан злом так же, как и любая предшествующая эпоха. Едва ли не во всех сферах человеческого общежития по сей день господствуют частные, эгоистические интересы, а для обеспечения их по-прежнему используются насилие и ложь. Люди по-прежнему тратят огромные материальные и духовные ресурсы на взаимные соперничество и вражду.
В самом деле, нужно отдавать себе ясный отчет в том, что наряду с относительным «прогрессом» – отрицать его было бы, конечно, нелепо – прошлое человечества состояло из сплошного ряда чудовищных преступлений против жизни – и самого человека, и животного мира, и природы в целом. «Ад пуст. Все бесы здесь», – догадался персонаж Шекспира. Можно, не впадая в преувеличение, назвать очень многое в этом прошлом, равно как и в настоящем, кровавым безумием5. Все чаще слышны слова, что мир сошел с ума. Для философской мысли ХХ столетия интеллект вне морали, самообманувшийся, даже сошедший с ума разум – общее место.
При этом от всех прочих исторических эпох наша отличается катастрофическим несоответствием уровня морали (нередко конкретного человека, имеющего власть) невиданными возможностями рукотворного воздействия на мир, оказавшимися в его распоряжении.
* * *
Говоря о морали, я исхожу из представлений о ней, которое выработано философией Сознания.
Ее центральная идея, о чем много говорил Мамардашвили, состоит в том, что значение имеет прежде всего само его «событие», а не содержание сознательных актов. Речь не идет также о деятельности мозга (логическом мышлении), как это толкуют естественно-научные представления. В историософии мы имеем дело с Сознанием, возникающим как следствие трансцендирования. Это – особое состояние, которое характеризуется интенсивным напряжением интеллектуальных, чувственных и интуитивных сил индивида. (Причины, вызвавшие его «первоакт», сама возможность сознающего существа – суть причины самих себя; они тавтологичны, ничем не обусловлены, свободны и непознаваемы.)
Можно предположить поэтому, что индивид способен существовать в двух измерениях. Одно – обыденная эмпирическая жизнь. Другое – возможная жизнь, ориентирующаяся на надприродное, совершенное, вневременное, которое мы называем Бытием.
Бытие выступает как сингулярность, единичная сфера неких символических, мыслительных генеративных структур, которая образуется совокупностью трансцендентальных актов. В сообществе людей, Бытие может возникать не только везде (во всех), но и всегда (в каждый момент). Именно такое состояние Кант называл трансцендентальным, характеризуемым всесвязностью, преемственностью мышления, «общением через время и пространство». В итоге так, шаг за шагом, над природным хаосом воздвигается упорядывающая культура.
Мамардашвили говорил о Бытии, как о «всепроникающем эфире» и называл его «вечным настоящим». Это «какая-то другая жизнь, которая более реальна, чем та, которую мы считаем <...> реальной» [Мамардашвили 2009, с. 16-17]. Имеется в виду особая форма коммуникации, «совершенно другое пространство и время, не хронологическая последовательность, а какая-то вертикаль или веер, в котором мы можем умопостигаемым образом связывать вещи или мысли, хронологически не переходящие одна к другой, [...] это не линейное время» [Мамардашвили 1992, с. 97].
Именно в приближении к Бытию человек, доселе в целом природное существо, обретает собственно человеческие черты, превращается из человека-проекта в субъект, а в пределе – в моральную личность. Только в этом случае в хаос природного мира вносится некий порядок, человек состаивается, сбывается.
Важно отметить, что такое толкование понятия «Бытие» подразумевает его тождественность мышлению: люди творят свою неповторимую жизнь интенсивно мысля и предельно развивая все свои потенции. В эти моменты они бытийствуют, живут подлинной жизнью, не обманываются видимостями, которые щедро предоставляет сей мир.
И тут необходимо сделать весьма важную оговорку: будут ли люди трансцендировать, всецело зависит от их свободной воли. Вполне возможна ситуация, когда индивид вообще не трансцендирует. В этом случае люди в большинстве своем продолжают по инерции жить обыденной жизнью, существовать как бы во сне, с закрытыми глазами. Они оказываются «бес-сознательными», или «не-разумными», существами, обладающими речью, но не существующими в нравственных координатах. Бес-сознательное существование во многом идет от характерных для людей беспечности и себялюбия, «трусости и лености мысли», как говорил Кант, просто злой воли или глупости, наконец. Мысль о том, что «значительное большинство людей заражено глупостью», принадлежит, как известно, еще Эразму Роттердамскому и не раз высказывалась проницательными людьми.
Бытие, или историческое состояние, как показывает опыт, может возникнуть в том случае, если имеются индивиды, способные подняться до «вечного настоящего», стать личностью и очеловечивать социум. Личностей всегда было немного. Такое меньшинство может относительно расширяться, а может и драматически сужаться, и нет никаких разумных оснований ожидать чего–то другого. «Силы вырождения – громадная масса, сила развития – полдюжины людей», – говорил Т. Элиот.
Поэтому не удивительно, что в наше время люди массового общества в большинстве своем представляют собой «вполне человекоподобные существа, общности с которыми, – говорил Мамардашвили, – я не чувствую. Это другой вид, похожий. Он может оказаться более успешным. Просто это другая история» [Мамардашвили, Эйдельман 2000].
Не стоит оставлять без должного внимания эти слова, сказанные философом «со смешанным чувством ужаса и любопытствующего удивления». Если теперь уже и в нашем столетии продолжается «антропологическая катастрофа», а современность действительно является настолько «другой», что субъекты ее в нравственном отношении – какие-то «человекоподобные существа», не говорит ли это о том, что «прошлая» история заканчивается? Что человек возможно «запрограммирован» (или обречен) на самоуничтожение?
Вот почему столь актуален вопрос, которым в свое время задавался, в передаче Н. Эйдельмана, Карамзин: «Долго ли нам ждать того, чтобы люди перестали злодействовать?» А в самом деле, способно ли человечество на это? Ведь ему пришлось бы морально переродиться, преобразиться... Но зло, видимо, неустранимо из жизни этого мира, как о том и догадывался Вл. Соловьев. Человек способен противостоять темному началу в себе, зло можно ограничить, умножая добро, – но не уничтожить вполне.
Заданные вопросы поэтому остаются открытыми. Не случайно Кант, с одной стороны, придерживался телеологической концепции о предопределенности «конца всего сущего», а с другой – сомневался, не бессмысленна ли история и не сыграла ли она с человеком «злую шутку».
Таким образом, в целом история может представлять собой дискретный процесс, в котором периоды безвременья могут прерываться «проблесками», «всполохами» антропогенеза, Бытия, или собственно историческими моментами. Другими словами, процесс цивилизации, похоже, обратим. В ряде случаев может происходить «выпадение» из того, что можно было бы назвать исторической жизнью в специфически историософском смысле.
Именно безвременьем представляется современный мир, в целом аморальный, во многом склоняющийся к новейшему варварству. Этот мир обладает невиданными ранее возможностями самоуничтожения. Если они реализуются, то на сей раз случится не новый «проблеск» истории, а действительный ее «конец», и человечество сойдет со сцены.
Поэтому даже принимая антропный принцип, предполагающий, что мир человека представляет собой вершину эволюции, в то же время приходится признать и возможность обрушения такой вершины. В этом и состоит драма, движения человечества во времени, вроде бы идущего к разрешающему «концу истории», о котором, правда, мы можем только гадать.
Действительно, поскольку история вероятностна, она может обернуться и «злой шуткой». Это стала бы дурная бесконечность (самовозобновляемое сцепление хода вещей), которую не могут разорвать и «проблески» Бытия, если они вообще случатся. Я имею в виду постоянное возвращение к непрожитому, непреодоленному, движение, которое по существу снимает антиномии «конечное – бесконечное» и «линейное – циклическое» [см. Киселев 2016]. Это тот случай, когда сообщество людей, физически выживая, будет, благодаря своим преступлениям, заблуждениям и ошибкам постоянно пребывать в состоянии небытия – как бы в «вечном покое». Люди так и не смогут стать человечеством; их существование во времени окажется парадоксальным – так же, как в высшей степени парадоксальны сознание, сам феномен человека и – шире – вся эволюция.
* * *
Наряду с «антропологической катастрофой» немалую опасность для человечества представляет собой также возможность «столкновения [локальных] цивилизаций», о которой предупреждал С. Хантингтон. Действительно мир расколот на удачливых и завистников: «золотой миллиард» и множество стран, в целом бедных и униженных, на тех, у кого каждые 3-4 секунды от голода умирает ребенок.
Оставим сейчас в стороне очевидные социально-экономические аспекты такого раскола. Не менее красноречиво его характеризует противостояние принципов свободы (пусть и относительной) и несвободы (пусть и не абсолютной). Действительно, мир все больше видится как конфронтация тех, кто по большей части не знаком со свободой, и тех, кто уже в известной мере пресытился ею и не ценит ее.
Здесь также требуется уточнение.
Чтобы говорить о свободе и несвободе не в философском, а в политическом, гражданском и конфессиональном смыслах, необходимо иметь в виду принципиальное различие между ценностными системами6.
В социальной истории известны по меньшей мере две основные системы ценностей и соответственно два типа обществ. Одна из них основана преимущественно на «правах человека», т.е. на «свободе». Вторая же же отдает безусловный приоритет интересам общности, что можно трактовать как «несвободу». (Конечно, в реальности их «чистых» моделей не найдешь.) Эти интересы генерируются и осознаются, как правило элитами, т.е. господствующими или претендующими на господство социальными группами. (И тут весьма значительной оказывается роль отдельных лидеров.)
Защита своих интересов требует от них того или иного обоснования. Так возникают более или менее артикулированные системы представлений, или идеологии, направленные на укрепление или на изменение существующих сложившихся здесь стихийно, на основе традиций и опыта, социальных порядков. Основная особенность идеологических представлений состоит в том, что они вырабатываются преимущественно природными существами.
Однако нельзя адекватно раскрыть понятие «свобода», игнорируя то, о чем уже шла речь выше: человек не только существо природное, но и способное к трансценденции. Поэтому никогда нельзя терять из виду роль морали, этого сверхприродного, таинственного и до конца непознаваемого фактора жизни человеческого существа. Только следуя ее законам, это существо способно становиться человеком как таковым, преодолевая себя природного.
Следовательно, чтобы адекватно оценить истинную роль и место в истории различных типов социума, стоит попытаться выяснить соотношение в них веса идеологических представлений, с одной стороны, и моральных – с другой.
И в этом отношении ясно, что незападный мир – несмотря на все великие достижения его высокой элитарной культуры – в целом не дал человеку даже тех политических и гражданских свобод, которыми сейчас легкомысленно злоупотребляет Запад. Конечно, этот мир значительно дифференцирован. Существуют и разнообразные возможности синтеза, которые создают предпосылки для возникновения в отдельных странах правового порядка. Пока что, однако, даже «азиатские тигры» проявляют склонность скорее к идеологичности и авторитаризму.
В целом же во второй половине ХХ и начале ХХI столетий не оправдались плохо обоснованные универсалистские надежды на движение большей части незападного мира в сторону правового государства, и распространение вширь либеральной демократии.
Как бы то ни было, говорить о желаемом диалоге цивилизаций, необходимом для всеобщего выживания, сегодня становится все труднее. В частности, особо негативную роль играют тут пока что неудовлетворительно решаемые проблемы миграции в развитые страны.
* * *
В завершение необходимо сказать – по необходимости также кратко – о том, сколь огромное значение для будущего имеют способности человека разрушительно влиять на биосферу. Они стали в начале III тысячелетия так велики, что под угрозой оказались его экологическая ниша, да и сама биосфера в целом. По данным ООН, под угрозой уничтожения прямо сейчас четверть всех животных и растительных видов нашей планеты. В этом играют свою роль и глобальное изменение климата как следствие увеличения выбросов в атмосферу отходов сжигаемого ископаемого топлива, и чрезмерная загрязненность водных ресурсов планеты, и уничтожение лесов, т.е. в целом варварское отношение к природе.
По мнению некоторых известных специалистов, например Э. Ласло, биосфере уже нанесен непоправимый ущерб. В то же время усиливается власть техногенной среды над человеком и природой, калечащая их обоих. В частности, люди так и не научились еще в полной мере предусматривать всесторонние последствия своих научных открытий. Достаточно лишь примера техногенной катастрофы Чернобыля. Человечество должно развиваться в коэволюции с природой, иного не дано. Если оно окажется не способным к этому, оно погибнет [Моисеев 1999, с. 15,16].
Стоит также упомянуть и о другой сфере деятельности человека, потенциально опасной для него – непредсказуемости последствий появления искусственного интеллекта, истинные потенции которого мы сейчас не в состоянии определить. В частности, остается открытым кардинальный вопрос, способен ли он выйти из-под контроля человека. Нельзя также предсказать и последствия действия вирусов, могущих быть созданными генной инженерией.
* * *
Тут можно было бы и поставить точку. Однако не забудем вот о какой возможности «конца истории» – пусть даже и маловероятной.
Одна из основных идей философии Сознания состоит в том, что человек способен познавать мир и создавать свою «Вторую Вселенную», поскольку в самом мире для этого таинственным образом содержатся априорные условия. Они идеальны, не существуя в видимом мире, но только при их посредстве вообще возможно познание. Можно сказать, что человек узнает их посредством откровения.
Именно так христианство открыло ему Радостную Весть – Евангелие Христа. При этом вопрос о фактической достоверности его исторического повествования не сравним по своему значению с заявленной в нем парадоксальной идеей тринитарности. Уникальность христианства – в учении о Святой Троице, о «неслиянном и нераздельном» единстве Отца и Сына и Святого Духа и о Боговоплощении. Было признано, что Бог, эта высшая святыня, – не только творец, запредельный и непознаваемый владыка мира, что Бог един в трех лицах и поэтому соприроден, имманентен человеку. Христианство решает проблему отношений человека с Богом совершенно особым, парадоксальным образом: это не столько нерассуждающая вера, сколько диалог сущностно родственных, соприродных субъектов, богообщение. Имеется в виду взаимосвязь такого рода, при которой высшее начало как бы прорастает в низшем, а низшее призвано преобразиться до высшего. Отсюда и долг стремиться достичь нравственного совершенства, «обожиться».
Иными словами, необходимость жить согласно нравственному императиву, или моральному закону. Очищенное от всех исторических наслоений и искажений тринитарное христианство с его заново истолкованной мифологией [см. Киселев 2024] способно, полагал Вл. Соловьев, стать «нравственно–исторической задачей как общее дело человечества».
Правда, мир человека, как подразумевает христианство, обречен вследствие первородного греха и потому имеет преходящий характер. Неслучайно К. Леонтьев призывал осознать необходимость «сурового и печального пессимизма, мужественного смирения с неисправимостью земной жизни» [Леонтьев 1997 c. 80]. В результате Апокалипсиса, предсказанного христианскими мыслителями как следствие пришествия антихриста (которое, впрочем, уже случилось [см. Кантор 2017]), мир должен преобразиться и тогда наступит неотмирное Царство Божие. Но это уже есть дело веры, которой мы здесь не касаемся.
Другая особенность христианства – ее трудно недооценить – в том, что оно провозгласило универсальность человечества. Можно сказать, что христианства вообще нет без идеи универсализма, решительно отодвигающей на второй план все разделения человечества, включая национальные, как второстепенные, и предупреждающей об опасности превращения расы, нации, государства в идолов, требующих крови. Более того, если возможность проявления Бога в душе человека говорит о самоценности отдельного индивида, то равенство всех людей перед Богом указывает на их общий особый статус, противопоставляющий это создание природы всему остальному природному миру.
Но Радостная весть так и не была во всей своей полноте услышана человечеством. Ему была открыта уникальная возможность – совершенствуя себя, преодолевать, ограничивать имманентное зло мира. Она единственно могла бы обеспечить в итоге его спасение – чтобы это ни значило. Но она осталась – по меньшей мере до настоящего времени – невостребованной, упущенной. Ей по существу пренебрегли. И это во многом предопределило возможность трагического «конца истории».
Тем не менее слово было сказано, оно звучит в «вечном настоящем» и не заглохнет в мире, покуда в нем существуют люди. Поэтому у человека все еще остается выбор пойти по пути истины. («Я есмь путь, истина и жизнь», – говорит Христос в Евангелии.)
Я вовсе не имею в виду возрождение христианской веры в ее исторических формах. На мой взгляд, скорее нужно было бы говорить о желательности возрождения и преобладания в мире в целом религиозного мироосознания (в пределе экуменического). Под этим я понимаю не столько церковность, сколько признание сверхприродного непознаваемоего начала как непременного условия Бытия, не нуждающегося в обосновании. Христианство, на мой взгляд, содержит в себе потенцию выхода за пределы исторической церковной веры в Бога – иррациональной, как и любая вера, – к вполне рациональному признанию непознаваемого императива. И, конечно, прежде всего неукоснительное следование его нормам во всех сферах жизни.
Но, повторю, исходя из всего сказанного, вероятность этого крайне мала. Если человечество и в дальнейшем будет существовать преимущественно бездумно (спать покуда, по словам Паскаля, «длится агония Христа»), т.е. вне Сознания–Бытия, то его может ждать гибель. «Человек неописуемый» будет непреодолимой помехой для того, чтобы сообщество людей состоялось именно как человечество. Не значит ли это, что само его существование случайно?
Примечания
Литература
Абрамян Е. Мемуары: исследования, поиски и результаты в различных областях знаний. М.: [самиздат/авторское издание], 2013. 243 с.
Антоний Сурожский. Проповедник должен говорить о том, что является его опытом Бога // Церковно-общественный вестник. 1996, № 5.
Гвардини Р. Конец нового времени. Религиоведение // Вопросы философии. 1990. № 4.
Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане // Сочинения в шести томах. Т. 6. М.: Мысль, 1966. С. 5-23.
Кант И. Трактаты и письма М.: Наука, 1980.
Кантор В. К. «Крушение кумиров», или Одоление соблазнов (становление философского пространства в России). М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2011.
Кантор В. К. Антихрист, или вражда к Европе: становление тоталитаризма // Гефтер. 07.06.2017 (https://gefter.ru/archive/22483).
Кантор В. К. Понятие прогресса в истории идей: российская перспектива // Гефтер. 17.12. 2015 ( https://phil.hse.ru/news/168892444.html).
Киселев Г. С. Как говорить о смысле истории? // Вопросы философии. 2016, № 5.
Киселев Г. С. О «конце истории» // Философические письма. Русско-европейский диалог. 2019. Том 2. № 4.
Киселев Г. С. «Нежный цветок» цивилизации // Философические письма. Русско-европейский диалог. 2022. Т. 5, № 1.
Киселев Г. С. Мифологемы христианства и философия сознания // Философические письма. Русско-европейский диалог. 2024, том 7, № 1 (на английском).
Леонтьев К. О всемирной любви. Речь Ф. М. Достоевского на пушкинском празднике // Властитель дум. Ф. М. Достоевский в русской критике конца XIX - начала XX века. СПб., 1997.
Мамардашвили М. К. Идея преемственности и философская традиция // Как я понимаю философию 2-е изд., изм. и доп. М.: Прогресс; Культура, 1992.
Мамардашвили М. К. Лекции по античной философии. Под редакцией
Ю. П. Сенокосова. М.: Аграф, 1999.
Мамардашвили М., Эйдельман Н. О добре и зле // Искусство кино. 2000. № 3. WEB: http://old.kinoart.ru/archive/2000/03/n3-article30.
Мамардашвили М. К. Введение в философию // Философские чтения. СПб.: Азбука- Классика, 2002.
Мамардашвили М. К. Философия – это сознание вслух // Мамардашвили М.К. Сознание и цивилизация. Тесты и беседы. М., 2004.
Мамардашвили М. К. Опыт физической метафизики (вильнюсские лекции по социальной философии). М.: «Прогресс-Традиция»; Фонд Мераба Мамардашвили, 2009.
Мандельштам О. Петр Чаадаев. Выпрямительный вздох. Ижевск: «Удмуртия», 1990.
Моисеев Н. Н. Быть или не быть… человечеству? М., 1999.
Неклесса А. Конец цивилизации, или конфликт истории // Мировая экономика и международные отношения. 1999. № 3.
Полянская A., Кривов A., Ломко И. Виртуальное око старшего брата. Попытка исследования // Becтник. № 9 (320) 30 апреля 2003 г.
Рашковский Е. Б. Историческая мысль между жизнью и смертью // Вопросы философии. 2016. № 7.
Раушенбах Б. Реальность, наука, мечта // Новый мир. 2001, № 5.
Следзевский И. В. Диалог цивилизаций как смысловое поле мировой политики // Общественные науки и современность. 2011, № 2.
Соловьев В. С. О народности и народных делах России. Собрание сочинений. Т. 5. СПб., 1884.
Степун Ф. Мысли о России. Очерк X. Демократия и идеократия // Степун Ф. А. Сочинения. М.: РОССПЭН, 2000.
Федотов Г. От редакции // Новый град, 1937. Вып. 1.
Франк С. Л. Крушение кумиров // Франк С. Л. Сочинения. М.: Правда, 1990.
Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. M.: Ермак, 2004.
Хоружий С. С. Кризис цивилизации сквозь призму антропологии, истоки, механизмы и пути преодоления // Материалы к заседанию клуба «Красная площадь» 20 декабря 2005 г. (http://lib.freescienceengineering. org/view.php?id=89047)].
Шимов Я. Подлые времена. Об очередном мировом беспорядке // Радио Свобода. 29 июня 2025.
Шмеман А. Дневники. М.: Русский путь, 2005.
Эйдельман Н. Последний летописец. М.: Книга, 1983.
Ясперс К. Общая психопатология. М., 2007.
gskiselev.com © Г. С. Киселёв, 2026